Философия Политики

GutorovVA

 

Владимир Александрович Гуторов
Член Российского Общества Политологов, Доктор философских наук, Профессор кафедры теории и философии политики СПбГУ, Вице-президент Российской ассоциации политической науки (РАПН).

 

Из доклада профессора В.А.Гуторова от 02.12.02011 года

Все дело в том, что я ни в коем случае, никаких бравурных чувств к теме «Советский Союз как тип цивилизации» не испытываю. Во-первых, я с большим трудом могу определить в чисто абстрактном плане – что такое цивилизация и как соединить это понятие с понятием «Советский Союз». Как всегда, я предпочитаю сверх простые характеристики, руководствуясь методологией, которую еще с юности усвоил. Это методология Гюстава Лебона. Я имею в виду его работу «Психология народов и масс». В дальнейшем я буду ссылаться и на другую его работу – «Психология социализма».Читать далее...

Лебон всегда стремился к простоте определений и, насколько я помню, характеризует цивилизацию по следующим признакам: совокупность социальных и политических институтов, верований и искусств. Совокупность верований, искусств и институтов, формируясь на протяжении очень многих поколений, определяет душу народа, а в дальнейшем, по мере формирования национальных государств, и душу нации. В соответствии с таким подходом, Советский Союз, на мой взгляд, (разумеется, это дискуссионная точка зрения) в цивилизационном плане занимает промежуточное положение между государством-нацией, каким долгое время были США и большинство европейских государств, и империей.
Другое важное понятие у Лебона, я тоже под ним подписываюсь, это понятие «душа народа», которая обладает устойчивой совокупностью характеристик. Существуют и вторичные характеристики, которые варьируются в зависимости от исторических обстоятельств. Я не буду вдаваться в детали, полагая, что все Лебона читали.
Есть еще одна категория, которую все равно, так или иначе, придется затронуть – это народный характер. В отношении Советского Союза, в котором совместно проживали более сотни национальностей, трудно оперировать понятием «народный характер». Далее, это понятие соотносится с нашими общими представлениями о том, что такое природа человека. Полагаю, большинство меня поймет: я намекаю в данном случае на блестящий доклад Эриха Фромма «О немецком характере», который он прочел в 1943 году в одном из американских университетов. В своем докладе Фромм признавал, что, несмотря на многочисленные труды антропологов, социологов, историков и психологов, понятие «природа человека» и его соотнесенность с народным характером установить до сих пор не удалось по многим причинам. Главная из них состоит в том, что, согласно Фромму, природа человека – это совокупность динамических характеристик, которая при определенных обстоятельствах исторического характера имеет знак плюс, а при других обстоятельствах имеет знак минус. Вот и всё, что пока можно сказать о природе человека, не более того.

Читать далее... В нашем случае речь пойдет, конечно, прежде всего, о природе русского характера, поскольку русские составляют теперь и всегда составляли и в Советском Союзе титульную нацию. Так вот, изучение опыта прошлого должно помочь нам объяснить, почему в современной России возобладал «знак минус» и как за несколько десятков лет русский народ, который сейчас составляет в нашей стране абсолютное большинство, впал, превратившись из народа в толпу, в состояние полного исторического беспамятства и утратил элементарное чувство самосохранения! В начале 1990-х годов он с такой легкостью поддержал (об этом ярко написал несколько лет назад Александр Ципко) бесстыдную ельцинскую акцию по обмену Кремля на Крым и предал историческую память предков, которые создавали Новороссию, обживали Крым, создавали Российскую империю. Всё это было почти мгновенно утрачено. Здесь речь может идти о каком-то невероятном сгустке массового психоза. Это можно объяснить только психологическими категориями.
Мне кажется, что обсуждение темы «Советский Союз как тип цивилизации» нужно начинать с логического конца, а именно – с того, что происходит теперь. А потом уже вернуться к началу. Вопрос стоит двояко. Первое: является ли разрушение Советского Союза и отказ от тех ценностей, которые назывались «социалистическими», окончательным разрывом с той традицией, которую можно назвать «цивилизационной»? Можно ли так говорить?
В конце 1990-х, особенно в начале XXI века, те дискуссии, которые происходили в социологических и политологических журналах, свидетельствуют об обратном. Уже твердо установлено, я в этом убежден, что после распада Советского Союза те псевдореформы, которые происходили в посткоммунистической России, были прямым продолжением тех кризисных явлений в СССР, главным источником которых стало постепенное перерождение советской номенклатуры. Теперь же само слово «реформы» нужно сразу поставить в кавычки, на самом деле никаких реформ не было! Речь идет о гниении тех номенклатурных остатков и той же самой традиции, которая привела к распаду Советского Союза. Наверно большинство помнит наделавшую немало шума книгу Игоря Шафаревича «Русский народ в битве цивилизаций». Он доказывал, что не было никого заговора, не было практически никаких агентов влияния, хотя агентов влияния у нас полно, были тогда, есть и сейчас, но роль агентов влияния была бесконечно малой. Советский Союз разрушили внутренние причины. Почему – вот на эту тему можно и подискутировать и порассуждать, но я все-таки начинаю с конца.
В упомянутых мной дискуссиях выявилась следующая, совершенно определенная тенденция: в период президентства Путина, когда была восстановлена «властная вертикаль», стремительно нарастают те же самые советские тенденции, идет восстановление структур, составлявших главную особенность той политической системы, которая сложилась в Советском Союзе, – номенклатурного аппарата. На новом витке исторической спирали формируется та же система, которая была хорошо описана Михаилом Восленским в книге «Номенклатура». Но, на мой взгляд, гораздо лучше природу номенклатурного класса раскрыл Александр Зиновьев в своих книгах «Запад», «Коммунизм», «Катастройка» и других блестящих работах. Ну и разумеется в незабвенном эссе «Гомо советикус». В них разработана оригинальная социологическая методология, аналог которой можно встретить в работах французского социолога Пьера Бурдье. Она заключается в том, что различия между Советским Союзом и Западом с точки зрения природы человеческого материала, из которой формируются властные бюрократические структуры, не так уж велики. Всегда на бюрократическом уровне и на Западе и в Советском Союзе можно найти аналогичные психологические типы.
Характерно, что Бурдье развивал, в свою очередь, соответствующую методологию Парето, я имею в виду его теорию деривации. В свое время Парето хорошо сформулировал следующий методологический принцип: те идеологии, которые продуцирует властвующая элита, являются только прикрытием, мистификацией, элементами мимикрии для той политики, которую элиты проводят реально. С определенными модификациями эта методология вполне коррелирует с выводами участников упомянутых мной дискуссий.
Прежде всего, все участники дискуссии постоянно акцентировали внимание на том факте, что происходящие при Путине модификации политической системы имеют конечную цель – реставрацию худших традиций советского строя. Вот что, например, писал Михаил Делягин, научный руководитель Института проблем глобализации:
Сегодняшняя действительность очень похожа на социализм – но от него взяли худшее, объединили его с безответственностью компрадорской буржуазии, которая обеспечена силовыми структурами, т. е. мы движемся в сторону Гаити полным ходом. Не в сторону даже Нигерии, как казалось при Борисе Николаевиче, а в сторону Гаити. Там силовики играют более функциональную, более значимую роль.
Ничуть не менее категоричный подход был продемонстрирован нынешним главой нашей Российской ассоциация политической науки Оксаной Викторовной Гаман-Голутвиной:
По итогам избирательного цикла 2003-2004 годов можно говорить об оформлении моноцентрического политического режима, который можно определить как монархию. В рамках режима действует один субъект – президент, а все другие участники полит процесса – актёры. Ядром монархии является, как это и принято, политический орган – квази-ЦК КПСС в лице администрации президента. Генеральная тенденция заключается в том, что происходит реконструкция формальных элементов советской политической системы… Принцип разделения властей приобретает все более условный характер… Сегодня Дума – это даже не Верховный совет при ЦК КПСС, а, как заметил один из экспертов, «отдел производственной гимнастики» при Администрации президента, где «вожатые звездочек» – кураторы подразделений крупнейшей партийной фракции – языком мимики и жестов показывают своим «октябрятам», как нужно правильно голосовать.
На мой взгляд, по существу, в посткоммунистической Россия полностью сохранился и предельно обострился характерный для советской номенклатурной традиции антагонизм бюрократии и основной массы населения, которое третируется в соответствии с логикой колониального дискурса. В колониальном дискурсе заложен следующий парадокс: он признает идею революции и прогресса, т.е. вроде бы допускает возможность развития дикарей, их подтягивания к цивилизации, но одновременно увековечивает разрыв на временной оси между цивилизацией и дикостью. Другими словами, сколько ни гонись, как ни развивайся, Запад все равно не догонишь. И этот дух, за некоторыми исключениями, господствует, это я так считаю, в современном российском правящем сословии. Не потому, что сословие либерально, а потому что обозначенный колониальный дух вполне соответствует экономическим интересам нашей новой номенклатуры.
Именно подобный колониальный топос, а также стремление новой элиты прибрать к рукам все единственные конвертируемые ресурсы, «ни с кем не делясь» (это выражение Гайдара), и определяют характер политики правящего теперь в России сословия.
Завершая дискуссию, известный журналист и политолог Пионтковский, утверждал, что собственно приход к власти Путина является внешним выражением такой ротации, когда произошел «бунт долларовых миллионеров против долларовых миллиардеров». И их победа в борьбе со старыми олигархами означает «торжество самой циничной, самой жадной, самой социально безответственной бюрократии».
Какие реформы предлагаются сейчас? – продолжает он. – Никакой Ельцин, никакие реформаторы никогда бы на это не отважились в 90-е годы. Это полная ликвидация остатков бесплатного образования и здравоохранения; это стопроцентная оплата за жилье; это принудительное повышение пенсионного возраста до 65 лет в стране, где средний возраст мужчины – 58 лет; это совершенно оголтелая концепция крайнего экономического либерализма. И, конечно, отрицание политического либерализма вместе с проповедованием экономического.
Невольно встает вопрос: если никаких реформ не происходило, а происходил дележ огромной советской собственности, если психологически на протяжении последних двадцати лет сохраняется традиция номенклатурного правления, притом в самом худшем варианте, что же изменилось в том отношении, которое в соответствии с методологией Лебона, можно назвать «цивилизационным»? Советская номенклатура пользовалась «распределителями», но и следовала с начала революции и фактически до эпохи «перестройки» знаменитому совету Парето. Совет Парето в данном случае заключается в том, что сколь бы своекорыстна и подла ни была будущая номенклатурная элита, коль скоро она пришла к власти под пролетарскими революционными знаменами, она должна как можно дольше скрывать сущность своей реальной политики революционными фразами, т.е. придерживаться революционной ауры или же попросту – псевдореволюционной демагогии. Так проще укрепить свое господство. В 1991 году те слои номенклатуры, которые решили обменять власть на деньги, сбросили, наконец, марксистскую оболочку, отвергли перестроечные «ценности» и попытались разработать идиотическую идеологию, которую лучше всего именовать номенклатурным неолиберализмом. Сами понимаете, из этого ничего не вышло. Конечно, совершенно другой вопрос — какую роль марксистская идеология играла в Советском Союзе? Но его я затрону позже.
Итак, можно ли по тому, что происходит сейчас, по той экономической системе, Нео номенклатурному политическому режиму и психологии, по историческому беспамятству народа, по отвержению элитой народа сделать какие-либо выводы относительно того, что революция 1917 года открыла путь к формированию в России принципиально нового типа цивилизации, не имевшего аналогов в истории? Шафаревич в упомянутой мной книге, сравнивая нынешнюю российскую политическую элиту с большевистской, отмечал, что обоим свойственна антирусскость и презрение к русскому народу. Он ссылался, в частности, на известное заявление Ленина: «мы Россию завоевали, теперь мы будем Россией управлять». Тут уже не важно, о ком идет речь – о Ленине, Бухарине, Зиновьеве, Радеке или Сталине! Все они обращались с Россией как именно с «завоеванной страной! В то время три четверти, если не больше населения России составляло крестьянство. Хорошо известно, что бесконечная борьба с крестьянством, раскулачивание, «ставка на бедняка» и коллективизация в конечном итоге обескровили деревню. В то же самое время политический режим в советской России до самого его конца можно называть охлократическим.
В связи с этим, волей-неволей, придется все-таки вернутся к понятию «цивилизация». Чем же был Советский Союз, каковы его истоки и куда он эволюционировал? В Советском Союзе действительно была создана по принципу догоняющей модернизации соответствующая технологическая база путем ускоренной модернизации экономики. Как это происходило всем прекрасно известно. Было создано промышленное общество современного типа точно таким же образом, как, скажем, в Турции было создано вполне современное государство тоже на основе принципов догоняющего развития и модернизации. Разница заключается только в том, что современная Турция, благодаря национальной идее, развивается быстрыми темпами, обгоняя даже Китай по целому ряду показателей. В то время как современная Россия занимает последние места вместе с африканскими странами по всем параметрам – социальной политике, здравоохранению и так далее.

Существуют и другие важные исходные моменты. Создание Советского Союза является результатом революции, которая была объявлена «социалистической». Но теперь совершенно ясно, что в действительности речь должна идти о совсем другом типе трансформации. В начале ХХ века Плеханов, а после октябрьского переворота Мартов в серии статей разоблачили ленинские «теории» «революционного авангарда», «внедрения» в сознание рабочих социалистических идей и тому подобные. Они, в полном соответствии с классическим марксизмом, доказывали, что перед Россией стоят совсем другие задачи. Это создание предпосылок для экономического развития буржуазного типа и формирование предпосылок для демократии, которую марксисты обычно именовали «буржуазной», и которая теперь называется «либеральной демократией» в цивилизованных странах. В России же к несчастью произошла революция, характер которой был прекрасно описан еще Прудоном. Привожу его характеристику революционного переворота, цитируя по книге Гюстава Лебона «Психология социализма»:
Социальная революция может привести лишь к ужасному перевороту, немедленным следствием которого будет бесплодие земли и заключение общества в смирительную куртку, а если окажется возможным продлить такой порядок вещей хотя несколько недель, то и гибель от внезапного голода трех или четырех миллионов людей. Когда правительство будет без средств, страна – без промышленности и торговли; когда голодный Париж, блокированный департаментами, не производящий никаких платежей, не имея никакого вывоза, сам останется без подвоза; когда рабочие, развращенные политикой клубов и забастовками, будут искать себе пропитание всякими средствами; когда государство будет отбирать у граждан серебро и драгоценности, чтобы отправлять их на монетный двор; когда домовые обыски будут единственным способом сбора податей; когда первый сноп хлеба будет насильно отобран, первый дом будет взломан, первая церковь – будет осквернена и зажжется первый факел; когда прольется первая кровь и упадет первая голова; когда мерзость запустения распространится по всей Франции, – тогда вы узнаете, что такое социальная революция. Разнузданная чернь, вооруженная, жаждущая мщения и разъяренная; пики, топоры, обнаженные сабли, ножи и молотки; притихший угрюмый город; полиция у семейного очага; подозрительность ко всякому мнению, подслушанные речи, подмеченные слезы, сосчитанные вздохи, выслеженное молчание; везде шпионство и доносы; неумолимые реквизиции; насильственные прогрессивные займы; обесцененные бумаги; внешняя война на границе, безжалостные проконсульства, комитет общественной безопасности, жестоко¬сердный высший комитет – вот плоды так называемой демократической и социальной революции. Всеми силами я отвергаю социализм, бессильный и безнравственный, способный единственно только дурачить людей.
Сам Гюстав Лебон, как известно, был решительным противником социализма, то есть того – чтó социализм несет и чтó, собственно, партия большевиков пыталась внедрить, и чтó содержалось во всех программах социал-демократических партий, пока германская и австрийская социал-демократия под влиянием советского опыта в лице Рудольфа Гильфердинга и Отто Бауэра не выбрали, наконец, идеологию «третьего пути», основанную том, что политическая демократия всегда имеет приоритеты и не отказались от самой идеи диктатуры. В то же самое время большевики буквально применили на практике марксистскую концепцию диктатуры, которая была выработана Марксом и Энгельсом в период революции 1848-50 гг. Согласно Лебону, на первой стадии революции были реализованы три принципа. Это уничтожение слишком большой неравномерности богатств посредством больших прогрессивных налогов и особенно достаточно высоких пошлин на наследство. Постепенное расширение прав государства, или, если угодно, общины, которая заменит государство и будет отличаться от него лишь названием. Передача государству земли, капиталов, промышленности и предприятий всякого рода, т.е. отчуждение их от их нынешних владельцев в пользу общины. И, наконец, уничтожение свободной конкуренции и уравнение заработанной платы, которое хорошо в советские годы было известно как «уравниловка», и породило такое явление как скрытая безработица.
Я не буду касаться концепции национализации, которая была реализована после революции 1917 года. Принципиальный вопрос с теоретической точки зрения, во всяком случае, для меня, – это вопрос о расширении государства, о всеобщем огосударствлении. Достаточно сказать, что вся литература, посвященная тоталитаризму, и ее создатели от Збигнева Бжезинского и Карла Фридриха до Ханны Арендт, Раймона Арона и Джованни Сартори, все, кто анализировали структуры, которые они называли тоталитарными, ориентировались, прежде всего, на советский и нацистский «опыт». Кстати, Сартори под понятием тоталитаризм подразумевал «авторитаризм, доведенный до крайней степени». И в этом смысле советский жесткий авторитаризм отличался от других авторитарных диктатур тем, что помимо стремления контролировать экономику, ликвидировать частную собственность, конкуренцию, он претендовал на полную индоктринацию. Под полной индоктринацией обычно понимается запрет любых альтернативных идеологий и создание специфической модели политического образования, основанной на «промывке мозгов». Всем хорошо известно как КГБ, а раньше ГПУи НКВД, боролись с всякими проявлениями «антисоветизма». Эта борьба осуществлялась с целью насаждения одной-единственной идеологии, которую я всегда называл «кастрированным марксизмом», поскольку так называемое «советское обществоведение» (я имею в виду не гуманитарные науки, не антропологию или классическую филологию!) во главе с «научным коммунизмом» представляло собой карикатуру на марксизм. Основу научного коммунизма составляла теория «перманентной революции», которую Маркс и Энгельс, подражая Гракху Бабефу, разработали в середине XIX века, а потом Парвус и Троцкий возродили в начале века двадцатого. Всё вращалось вокруг этой теории.
Прежде чем снова перейти к проблеме цивилизации, придется еще раз коснуться вопроса о расширении сферы государства. Лебон считал, что любое расширение государства, любая тенденция к бюрократизации, всегда ведет к деградации страны вкупе с другими мерами, которые желают осуществлять социалисты. И принцип государственного вмешательства в экономику, так или иначе, подавляет инициативу тех слоев населения, которые могут хозяйствовать самостоятельно. Этот принцип, как говорил Людвиг фон Мизес, представляет собой «фатальное заблуждение», или ошибку социализма, его главный порок. Но вот теперь западной научной литературе, нередко ориентированной на консервативную парадигму, мы встречаем иные суждения. Например, Гельмут Рормозер, один из самых влиятельных консервативных теоретиков, в 1999 году рассуждал так:
Как раз в этот момент, когда в России оказалась несостоятельной социалистическая система планового хозяйства, Запад и ФРГ, в частности, занят поиском методов государственного планирования, то есть, по сути дела, коммунистических методов. Ибо государственная индустриальная политика означает ни что иное, как употребление государством средств налогоплательщиков для того, чтобы отрасли производства, которые не находят спроса на рынке, все-таки несмотря на это поддержать ради сохранения рабочих мест. Спор о методах, если заглянуть за кулисы, продолжается. Участники поменялись ролями. В России практикуется анархическая система экономики, при которой каждый действует как в американской вольной борьбе любыми средствами, без правил, стараясь схватить, сколько сумеет, урвав у другого. Это чистейшая рыночная анархия, если вообще можно говорить о какой-то экономической системе в России, свободной от государственной бюрократии. А в Германии, наоборот, государство играет сегодня такую роль, которая несовместима ни с какими принципами рыночной экономики. Что принесет нам экономическое объединение Европы, решают бюрократы. Запад все более прибегает к методам бывшего Советского Союза, хотя и в сочетании с другими элементами и без тотальных идеологических притязаний.
Я помню очень хорошо дискуссии 1960-70-х гг., когда наши обществоведы-официозы столичного разлива хватались как за соломинку за тезис, согласно которому Советский Союз, вступив в конфронтацию с западными демократиями, оказывает воздействие своими достижениями в области именно плановой экономики. А достижения были бесспорными. На Западе тогда ставка делалась не столько на принципы планирования, которые проповедовали либералы, ориентировавшиеся на рецепты Кейнса, сколько на концепцию сильного либерального государства. Социал-демократы по- прежнему отстаивали идею национализации.
К этому можно прибавить вот еще какой момент, который являлся важным элементом теоретической дискуссии середины 1990-хх гг. Но и сейчас на Западе и философы, и политологи, и социологи, обсуждают проблему кризиса западной демократии, демократических институтов именно в связи с тем, что бюрократизация развивается стремительно, в том числе и в странах Евросоюза. Гипертрофированная роль бюрократии, с которой уже не справляется даже отлаженная система самоуправления, приводит к тому, что демократия на Западе постоянно «дает сбой». Эта проблема всесторонне обсуждается, в частности, в работе Колина Крауча «Пост-демократия». Еще раньше немало шума наделала аналогичная книга Данилы Дзоло.
Тема деформации западных демократических институтов была немедленно подхвачена российскими интеллектуалами. В частности, возникла концептуальная идея, согласно которой, поскольку кризис демократии обнаружился тогда, когда Запад вступил в эпоху так называемого постмодерна, Россия и другие посткоммунистические страны, осуществившие антисоциалистические революции, «обогнали» Запад в том отношении, что рыхлые и аморфные посткоммунистические системы вполне совместимы с постмодернистским имиджем, а Россия является чуть ли не самой постмодернистской страной с соответствующим менталитетом. Я хорошо помню, что в середине 1990-х годов, когда в России еще не окончательно угасла демократическая риторика, этими идеями ненадолго увлекся и мой друг, профессор Александр Сергеевич Панарин, ныне покойный.
Если вернуться к Рормозеру, который утверждает, что Германия и другие западные страны копируют методы планирования Советского Союза, используя их для строительства социально-ориентированного государства, то можно отметить, что идеологически на это претендовала и советская бюрократия. Необходимо еще раз напомнить, что такого рода теоретические постулаты были основаны у Рормозера на убеждении в принципиально консервативной сущности советского режима, продолжавшего вековые традиции русской монархической государственности.
О том, что в советской России после революционных неистовств, после раскулачивания, после уничтожения работоспособного крестьянства, во время Второй мировой войны, и в послевоенный период спонтанно стали формироваться структуры, схожие с теми, которые, так или иначе, существовали в старой имперской России, было написано немало. Речь идет о развитии имперской традиции, сформировавшей линию преемственности, которая как бы объединила императорскую Россию и Советский Союз в некоем едином виртуальном историческом пространстве. Опровержение этой теории представлено в уже упомянутой работе Шафаревича. Я с этими аргументами вполне согласен. Однако к этой теории придется вернуться при обсуждении вопроса о том, какую роль играло понятие «империя» в формировании представления о Советском Союзе как новом типе цивилизации.
Важным моментом этой дискуссии является и неоднократно высказываемая гипотеза о консервативной природе «красной советской империи». Во многом эта гипотеза основана на весьма распространенном в русской дореволюционной общественной мысли представлении о консервативном характере марксизма и марксисткой идеологии. Вот что об этом писал Николай Бердяев:
Маркс был коммунистом. Он не был социал-демократом. И никогда Маркс не был демократом. Пафос его существенно антидемократический. «Научный» социализм возник и вошел в мысль и жизнь народов Европы не как демократическое учение. Также не демократичен и антидемократичен был и утопический социализм Сен-Симона, который был реакцией против французской революции и во многом родственен был духу Жозефа де Местра. Демократия и социализм принципиально противоположны.
Сформировавшаяся в СССР система «социалистической демократии» действительно была полной противоположностью как идеи, так и практики демократии либеральной. Но тогда из этого нужно сделать вывод о том, что тот строй, тот цивилизационный тип, который сложился в Советском Союзе, не имеет отношения к западной традиции, хотя марксизм был западным учением, был заимствован с Запада. Критика Марксом политической теории современного ему либерализма во многих своих пунктов, конечно, была близка к консервативной, она выявляла основные противоречия политического либерализма: раскол между двумя сферами общественной жизни – капиталистической конкуренцией, своекорыстием индивидуализма, с одной стороны, и необходимостью единства политического сообщества, общего благосостояния и универсальных интересов – с другой. Для Маркса, как и для большинства консервативных мыслителей, эти две сферы были несовместимы в рамках буржуазного общества.
В свое время тот же Рормозер, комментируя взгляд Руди Дучке, одного из лидеров леворадикальной студенческой оппозиции в ФРГ конца 1960-70 гг. на природу сформировавшегося в СССР социального строя как на разновидность азиатской деспотии, подчеркивал, что такой строй можно именовать как советский бюрократический государственно-капиталистический социализм. Раймон Арон в ряде своих работ также доказывал, что никакого воплощения социализма реального, марксистского или какого бы то ни было, в советской России не существовало. Это типичная система государственного капитализма, которая присваивает себе государственную ренту, и из этой ренты выплачивает всему остальному населению самые мелкие дивиденды. Но, если консерватизм был парадигмой советского строя, тоталитарный режим установил консервативные порядки в СССР столь односторонне и в таком «законченном» виде, что этот анти-либеральный консерватизм получил экстремальное выражение и сдвинулся вправо. Несколько раньше Рормозера и Дучке аналогичную концепцию развивал на основе широкомасштабных социологических обобщений русский историк-эмигрант Михаил Восленский. По Восленскому, тенденция к всеобщему огосударствлению в XX веке является лишь частным случаем тотального порабощении, впервые проявившиегося в древневосточных деспотиях, которым Маркс дал название «азиатского способа производства». Далее он продолжает:
Метод тотального огосударствления накладывается на формацию. Не ущемляя ее сущности, он меняет характер процесса принятия решений: этот процесс концентрируется в руках господствующей политбюрократии, использующей механизм государства для полного контроля над всеми сферами жизни общества… в условиях данной формации и, следовательно, в определяемой этими условиями форме.
И далее:
В России 1917 г., в Италии 1922 г. и Германии 1933 г. перевороты произошли как реакция феодальных структур, сопротивлявшихся переходу к новому капиталистическому миру и принявших форму коммунистического интернационалистского и националистического фашистского тоталитаризма. Таким образом, ленинский переворот, «заменивший в России рождавшуюся демократию диктатурой», был не социалистической революцией, а феодальной контрреволюцией, левая фразеология которой была своеобразной мимикрией, прикрывавшей стремление к власти. Соответственно программа и лозунги большевиков, независимо от субъективных устремлений их лидеров, были выражением стихийного процесса восстановления в новой форме традиционного российского крепостничества. К такой же мимикрии прибегали и нацисты, копировавшие методы большевиков и по существу эволюционировавшие в том же социалистическом направлении.
О близости национал-социализма и сталинского тоталитаризма написано очень много. Я помню, когда-то кто-то пустил даже замечательную фразу: «Гитлер это мелкий диктатор, который скрывается в тени Сталина». В этом замечании, безусловно, есть доля правды. Достаточно сравнить декабрьские законы 1934 г., когда были введены знаменитые «расстрельные тройки», с нацистскими «Нюрнбергскими законами» 1935 г. которые уничтожили Веймарскую республику. Здесь параллелизм в типах законодательства совершено очевиден.
Проводимые Восленским параллели, безусловно, содержали определенные ценностные компоненты. Такие же ценностные компоненты содержались и в переведенной на многие иностранные языки книге Николая Бердяева «Новое средневековье».
Однако существует и еще одна хорошая параллель – характеристика Михаилом Ростовцевым, русским историком, эмигрировавшим в США, эксперимента по широкомасштабному огосударствлению экономики в книге о социально-экономической истории эллинистического Египта эпохи первых Птолемеев. Все плодородные земли принадлежали этой царской династии, возникла огромная чиновничья пирамида. Крестьянам спускались нормы посева, определялись участки, где необходимо сеять, изымался весь урожай, который поступал в государственную казну, а потом крестьянам выделяли зерно для очередного посева. Царям Птолемеям принадлежали пивоварение, изготовление папирусов, добыча драгоценных металлов. На несколько десятилетий, возникла видимость экономического расцвета, а затем начинается полный экономический крах. Прикрепленные к земле крестьяне бегут, разваливается ремесленная промышленность, начинается экономический кризис, который продолжался тоже десятки лет.
Книга Ростовцева была написана в 1940-е годы и параллель со сталинской Россией была совершенно очевидна. Тотальное огосударствление экономики на любой стадии общественного развития, идет ли речь о древних обществах или о современных, приводит к совершенно аналогичным результатам. Историки, приводя соответствующую статистику, показывают, к чему привела сталинская коллективизация – к полному упадку сельского хозяйства. Постоянное притеснение крестьянства продолжалось и после Второй мировой войны, когда Хрущев отнял у крестьян приусадебные участки. Но окончательно русская деревня, сельское хозяйство было добито нынешней псевдо-элитой. Современная Россия живет на импортном продовольствии. Под угрозу поставлена национальная безопасность!
Правда, в современных научных дискуссиях иногда звучит иная нота. Например, философ Владимир Межуев в недавней дискуссии, организованной одним из московских журналов, на тему «Постсоветский либерализм: кризис или крах?», решительно возражал политологу Александру Ципко, выводишему анти патриотизм современных псевдо-либералов из их большевизма. В связи с этим Межуев отмечал:
К большевикам намного ближе те, кто считают себя сегодня радетелями традиционной России. Большевики не были либералами, это верно, но не были и антипатриотами, и анти государственниками. Их патриотизм (они называли его советским) был не либеральным, а, скорее, консервативным, сохранявшим веру в спасительную силу централизованной, основанной на ничем не ограниченном насилии власти, что и помогло им создать одну из самых мощных держав ХХ века.
На мой взгляд, большевики все же становились патриотами время от времени, когда возникали политические кризисы, начиная с эпохи гражданской войны или внешних войн. Тогда они апеллировали к патриотическим чувствам, в том числе и русского народа. Это началось еще в период советско-польской войны, когда Радек и ему подобные (их подлинные фамилии хорошо известны) стали писать великоречивые статьи на тему русского патриотизма. На самом деле то, что мы называем патриотизмом, русским патриотизмом, периодически подавлялось. И заигрывания Сталина в эпоху Отечественной войны с русским патриотизмом, тосты, которые он поднимал за русский народ, оказались мимикрией. Большевики постоянно, на протяжении десятилетий воевали с титульной нацией, с русским народом. Слово «патриотизм» не то что было под запретом, но вызывало постоянное подозрение у элиты и соответствующих органов.
Тема патриотизма теснейшим образом соприкасается с проблемой «имперскости» советского государства. Действительно, большевики восстановили империю целиком и полностью, притом делали это постоянно и методично. Достаточно вспомнить полемику Чичерина с Керзоном, когда Чичерин прямо заявил лорду Керзону: мы помним всю Российскую имперскую территорию до последнего предгорья Средней Азии, не говоря об отторгнутых у нас европейских территориях. И по отношению к другим государствам, особенно малым, Россия вела себя преимущественно в имперском стиле. Вспомним, что благодаря дипломатическому искусству, проявленному в Ялте, Сталин после Второй мировой войны с истинно имперским напором получил Восточную Европу.
Особенность русской империи заключалась в том, что она была создана на гигантском пространстве. Российская империя была автаркической по своей природе. Некоторые историки считают, что имперский характер российской державы стал формироваться уже при Иване Грозном после захвата Казани, закреплен Петром I и Екатериной II. Такой имперский стиль становится как бы элементом генетической памяти у политических элит в любую эпоху, включая и ту псевдо элиту, которая теперь пришла к власти. Но проблема заключается в том, насколько соответствует система политических институтов в СССР (если брать вот этот важнейший элемент цивилизации, о котором говорил Лебон), тем структурам, которые характерны, например, для британской империи. Если Макс Вебер в 1905 году в переписке с русскими либералами вполне свободно сравнивал Российскую империю с римской эпохи Диоклетиана, то, полагаю, никому из присутствующих, вероятно не придет в голову сравнивать Советский Союз с Римской империей на любом этапе ее существования. Главная причина, делающая подобное сравнение невозможным, заключается в том, что (еще раз подчеркиваю!), большевики, как и нынешняя «элита» постоянно вели войну с титульной нацией, т.е. против собственного народа. Иначе невозможно объяснить, почему накануне краха советской власти практически никто не встал на ее защиту! Представьте себе, что римляне вели бы войну сами с собой после сформировавшихся имперских структур! Как раз римская империя была наиболее удачной в этом смысле имперским образованием, поскольку не практиковала никакого расизма, цвет кожи не имел значения. Местная элита включалась в систему управления, была гарантирована вертикальная мобильность. Представители местной элиты могли даже попасть в высшую римскую администрацию. Было значительно облегчено положение даже рабов, не говоря о других прослойках населения. И, прежде всего, центральная администрация всегда заботилась о том, чтобы на местах местная власть не притесняла ни административно, ни в экономическом плане тех, кто им подчинен.
Обычно наиболее благополучным периодом с точки зрения социальной стабильности считается брежневский период. Но именно этот период подготовил всё то, что стало происходить во второй половине 1980-х гг., когда Россия начала импортировать хлеб и торговать нефтью. Когда-то именно данную тенденцию советские диссиденты считали особенно неприглядной, постоянно упрекая КПСС и ее руководство в торговле нефтью. А сейчас посткоммунистическая Россия, согласно этой убогой идеологии прозелитов нынешней номенклатуры, превратилась в «великую энергетическую державу», «догоняющую» Португалию.
Обратимся в заключении еще к одному аспекту советского имперского стиля, а именно – к вопросу национальному. Шафаревич приводит в этом плане следующие простые примеры: во Вторую мировую войну погиб 1 русский из 16 и 1 узбек из 36. После войны в РСФСР в послевоенный период в школах учились примерно столько же, даже меньше, чем в довоенный период. В то самое время в республиках Средней Азии школьников училось в 3-4 раза больше. В Российской Федерации так и не была создана Академия Наук, в то время как в годы войны, причем в самые трудные, формировались Академии Наук фактически повсеместно — и в Средней Азии, и в республиках Закавказья. Когда Сталин стал безусловным господином положения, диктатором в России, оппозиция была раздавлена, была образована Казахская ССР и были отданы исконные русские территории, хотя никакой логики в этом абсолютно не было. Совершенно иррациональная по своей сути передача Хрущевым Крыма Украине стала той миной, которая, вкупе с полнейшим безразличием к судьбам русских, брошенных после 1991 г. на произвол судьбы, рано или поздно, взорвет обстановку в постсоветском пространстве.
Еще один важный элемент, который постоянно выдвигается в качестве важнейшего аргумента в пользу того, что мы называем «советской цивилизацией» (это трудно оспорить, но что также совершенно очевидно на наших глазах разрушается) – высокий уровень образования. И действительно, кажется, в 1934 году или немного раньше, все эксперименты 1920-х гг. были прекращены, я имею в виду эксперименты в сфере среднего образования. Эти эксперименты были связаны с примитивным утопизмом, а иногда и идиотизмом того же Троцкого, который мнил себя идеологом образования. Достаточно вспомнить его книгу, вернее, сборник эссе «Литература и революция». Что он там писал? Через 15 лет любой советский школьник по интеллекту будет превосходить Шекспира и Гёте!!! Если, например, американский философ Джон Дьюи в 1920-е годы в своей работе о демократии и образовании утверждал, что либеральные институты позволяют проводить в школе любые эксперименты и выстроить такую систему образования, которую мы хотим создать, начиная со школы, то у Троцкого звучало совсем другое, а именно – насильственная ломка старой имперской традиции образования, в первую очередь, классического, гимназического, и внедрение одной доктринальной идеологической модели. Как только эта политика была пресечена, советская школа стала одной из лучших в мире.
Второй элемент – это очень высокий уровень университетского образования. Оно основывалось на разветвленной системе вузов и чрезвычайно высоком уровне грамотности населения. Только за это я могу назвать СССР цивилизацией. Все другие цивилизационные тенденции и признаки, благодаря политике номенклатуры, были задушены и завели страну в тупик.


 

Идеологические аспекты реинтеграции российской цивилизации на постсоветском пространстве.

Прежде чем попытаться конкретно рассмотреть идеологические аспекты цивилизационных процессов, происходящих на постсоветском пространстве и внятно ответить на вопрос – способна ли современная Россия играть в них традиционную роль лидера — необходимо предварительно понять, что именно сегодня представляет собой феномен, который можно называть «современной российской идеологией» и в каком смысле он вписывается в пространство, именуемое «цивилизационным».            Читать далее…

Top